Из путевых заметок войскового старшины Бухарина

Поселок Хабарный, 17 Июня 1890 года. Федор Михайлович Лябзин, 79 лет

 «Хабарная образовалась самовольно, без разрешения начальства, переходом казаков с реки Разбойки (версты 4-5), там были землянки. Казаки, видя, что самое зло — это броды р. Урал, самовольно перешли, чтоб ловит киргиз на бродах. Одним из первых выходцев был Архип Дмитриевич Лябзин. Он был неимоверно силен: один вытащил веревкою корову, упавшую в погреб, пока пошли собирать народ. Отлично стреляя, никогда не брал в руки ружья, а употреблял лук и стрелы, последние длиною в семь четвертей. На сто сажень стрелою сбивал голубя и шапку с кола. Носил почту на лыжах из Таналыка в Верхне-Озерную. Он был в большем почете у Пугача и за его заслуги бабушку возили в карете на пятерке. Дед от Пугача получил золотое массивное кольцо с печатью. Его звали «тумановым атаманом» (туман—главнокомандующий) и дожил он до 125 лет и до конца был в силе. Зимой и летом он ходил без шапки, выезжал в І2-ти колечной кольчуге, пули его не брали и народ говорил, что он знает заговор.

 Первоначально г. Орск был заложен на правой стороне р. Урал, на Каменном овраге, где было выбрано и освящено место для церкви и положен образ Спасителя, но на утро его на месте не нашли. Архип Дмитрич, как охотник, взошел на гору на левой сторон Урала, где теперь строится собор, принес оттуда образ на правую сторону. Так было три раза и после этого Орск заложили на теперешнем его месте.

 Разбойка и её казаки подчинялись Таналыцкому коменданту, которым во время заселения Хабарной (около 1805 года) был Михеев; он же заведывал и устройством линии. Сперва строили большие дома, на 3—5 семей один; пахали и косили казенными орудиями. На заселение были высланы Чебаркульские казаки и, переселяясь неохотно, устроили в Чебаркуле сопротивление; даже бабы вооружились ухватами и кочергами и засели в камышах, на острове. Были вытребованы две роты пехоты и орудие; одна рота выгнала их из камышей, а другая произвела экзекуцию розгами, палками. шомполами, гоняли сквозь строй. Били без всякого милосердия, многих изуродовали и как арестантов пригоняли на Уральскую линию. Тут им были построены дома от правительства в виде небольших казарм на 2-3 семьи вместе, а на 5—10 семей приставлялся капральный из гарнизонных солдат. Чебаркульцы первое время не принимались за хозяйство: все ожидали, что их опять отпустят на старое место в Чебаркуль.

 В прежнее время, когда были эти капральные, они зазнавались до того, что приказывали подвешивать под навес сани и ложились в них спать, а бабы должны были их качать. Раз Архип Дмитриевич приезжает из Оренбурга домой ночью, стучит, а жена ему говорит: «тише – не стучи, у нас капральный ночует».— «Где, укажи» — Марья Алексеевна повела его и указала. Архип Дмитриевич обрезал веревки и капральный упал. В эту ночь в Хабарной ночевал комендант Таналыцкой крепости подполковник Михеев. Капральный утром на докладе сказал ему, что Архип сделал с ним. Михеев выпорол капрального, а Архипу сказал: «ты бы мыл—мыл его и за мыло взыскал. На что я, Михеев, и то в зыбке не качаюсь. Это было невыносимое время, время палки и произвола. Коменданты, а, глядя на них, и капральные позволяли себе невероятные вещи. В санях капралы ездили летом в гости, чтоб их не растрясло, в санях, как в люльке, их качали и укладывали бабы спать. Начальство жало и угнетало везде, где только могло; за молодецкие подвиги не награждало и не представляло. Все начальство было из лиц посторонних, не казачьего сословия, преследовало только свои личные цели и всегда охотно держало сторону киргиз, делая им все поблажки и притесняло казаков. Вот причина – почему не позволяли казакам преследовать хищников за Урал и приходилось со скрежетом зубовным смотреть как увозили целые семьи в плен и угонялись стада домашнего скота. Вот почему Оренбургское войско было загнанное войско. Этому способствовало еще и то обстоятельство, что сюда нагоняли всякую дребедень: штрафованных солдат, мордву, чувашей, башкир, беглых помещичьих людей. Приток такого отребья растлевающе действовал на хороших казаков: завелись наушники, личная месть и ненависть, старое общинное начало и дедовские традиции стали разлагаться.

 Стояли мы в 1838 году в покосной команде: я – Федор Лябзин и казаки Иван Самсонов и Астафий Шадрин. Оставив двоих на посту, я по просьбе урядника Щукина поехал пострелять сайгаков, убил трех и вернулся на пикет. Едва я успел слезть с лошади у пикета, как из под горы выскочило до 100 киргизов, с гиком бросились на пикет. От того гика наши лошади ускакали с приколами и мы остались пешими Стали отстреливаться и отступать к лагерю, где было 25 казаков и до 40 башкир. При отступлении мне нанесли четыре раны в грудь. Не доходя 140 сажень до лагеря нас окончательно сшибли и увезли верст за 50 — 60. Из лагеря, откуда все отступление было видно, никто не решился выехать на встречу—урядник Щукин не пустил никого. По следствию и суду, произведенному по этому поводу, Щукин подлежал наказанию. но по манифесту 1839 г. был прощен. Таким образом из под самого носа отряда нас с Иваном Самсоновым увезли, а Шадрин был убит на полпути На том месте, где мы отбивались в последний раз, найден был замок от пистолета, ибо дрались в рукопашную, прикладами. Когда киргизы увезли нас верст за 50-60, на речку Миндыбай, они расположились отдыхать. Взяли нас в плен на закате солнца, а на Миндыбай приехали ночью и тут киргизы спросили меня какой я веры, так как я дорогой говорил с ними по киргизки. Я ответил: «вашей мухаметанской веры», — «А какие ты знаешь наши молитвы? Ну проговори. Иллягиль Алла-Мухамет Расул Улла». Я сказал и они отпустил меня промыть раны и напиться. Самсонов был почти мальчишка, не бойкий, а я весь изранен и в крови, поэтому киргизы на ночь нас не связали и мы решились бежать. Но отправились не по направлению к нашей сторон, а вверх по речке, вглубь степи. Пройдя некоторое расстояние в этом направлений, повернули в лощину уже в нашу сторону. В этой лощине были сделаны вешней водою вымоины и кой где росли камыш и густая трава. Вскоре мы услыхали, что киргизы кричат и ищут нас. Мы залегли в густую траву и киргизы подъехали почти к самому краю, но Бог пронес и мы снова пустились бежать. Когда взошло солнце и сделалось жарко, я от ран и истощения крови изнемог и далее идти не был в состоянии и пустил одного Самсонова, указав ему на соседнюю возвышенность, по которой надо было идти, так-как мы знали, что разъезды нас ищут. Действительно разъезд заметил Самсонова, а по его словам нашли и меня и привезли в Хабарную. Я лечился полтора месяца в лазарете, в Орске, и за эти раны ничего от правительства не получил.

 В 1846 году я был на службе в Оренбургском укреплении, теперь г. Тургай,—и был послан с бумагами в Сибирский Диван, в Кочкетав, с проводником киргизом Телеген, Аргынского рода. Проводник посоветовал мне обрить голову и назваться татарином. Я обрил голову, надел киргизскую одежду, малахай и так и поехал. В то время вся окрестная Сибирская и наша Оренбургская орды сильно волновались, руководимые султаном Кенессарой, сыном Касыма. Поехал я поздней осенью при снеге, и дорогою, за полтора переезда до Кочкетова, на нас напали киргизы. У нас было три лошади: две верховых, а одна с провизией и вещами; у меня было двуствольное ружье, пистолет и шашка, а у Телегена одна шашка. Напало на нас 8 киргиз Керейского рода. Я уже зарубил своей бухарской шашкой 4 киргиз и налетел на пятого, а у него шашка была под полой и он хватил меня по голове (шрам и теперь виден: большая яма с рубцом). Удар ошеломил меня, а кровь залила глаза—рана была выше лба, против правого глаза. Я послал Телегеня преследовать киргиз, а сам соскочил с лошади и отрезал кусок потника и этот лоскут опалил спичками и при вязал подштанниками к голове. Телеген хотя и гнался за четырьмя киргизами, но не рубил их. Видя это я сел на коня и поскакал за ними опять, тогда ободрился и Телеген. Я опять зарубил троих и налетел на последнего—восьмого, не ожидал встретить у него заряженное ружье — оно у него было оплетено ремнями в виде нагайки большого размера и он выстрелил в меня в упор. Пуля ударила выше правого соска, прошла насквозь и разбилась о кость надвое и в двух местах прошла через левую лопаточную кость, вырвав куски мяса и кожи. Когда киргиз выстрелил в меня, Телеген поймал его лошадь за повод. а я успел ударить его шашкою; тогда Телеген докончил его, видя, что последний его земляк ранен, а то все время придерживал их сторону. Приехавши в Кочкетав, до которого от Тургая 17—20 дней езды, я сдал бумаги, пробыл 7—8 дней в госпитале и отправился обратно тоже с бумагами к коменданту Томилову. Когда мы управились с восемью киргизами, то забрали их 8 лошадей, из которых четырех продали в соседних аулах, не доезжая Кочкетава, а 4-х привели в Тургай и сдали коменданту Томилову, который выдал нам за них 56 р. 40 к. ассигнациями, а кони поступили в казну для крепостных надобностей».

Рассказы казаков об Архипе Дмитриче Лябзине

 Он был Чебаркулец и был в Хабарной старшим—без него ничего не делалось. Орда его боялась. Киргизский батыр Кодобай был ему приятель по следующему случаю: Кодобай попался ему в баранте; Лябзин и говорит ему: «неприлично батырю убивать батыря» и в разлив вешней воды посадил его в ледяную воду и держал в ней до тех пор, пока Кодобай дал ему честное слово слушаться его и потом привел Архипу тройку лошадей и подарил лисий халат. Киргизские батыри Сагыр и Татай и башкирский Кутюр тоже были его приятели. С Кутюром Архип подружился на рыбалке в башкирских водах. Архип рыбачил и наклал воз рыбы, запряг лошадь, но не успел еще ее обвозжать, как явился Кутюр и стал в свой мешок накладывать рыбу. Архип сперва смотрел, а потом взял Кутюра за поясной ремень, положил на воз и сел на Кутюра. Тот его спрашивает: «Кто ты?» «Я, Архип!» — «Ну, Архип, отпусти меня: я Кутюр-батырь». Тогда Архип отпустил его и сказал: «если ты хочешь быть моим другом, то побратаемся»,—Распахнули до нага грудь и прижались друг к другу. Вскоре киргизские батыри Сагыр и Татай собрались и хотели напасть на башкирскую деревню Елчибаеву. Узнав об этом, Кутюр дал знать Архипу и просил его помощи. Архип сам поехал к Кутюру и противники встретились у Вишь-Уба, у вершины р. Елшанки. Тут Архип передового сразил стрелою, киргизы дрогнули и Архип с Кутюром и башкирами преследовали киргиз, побили очень многих; с тех пор Сагыр и Татай были приятелями Архипа. Таким образом и башкиры, и киргизы трепетали Архипа, а русские власти ценили и советовались с ним.

 В 5-м кантоне славился силой кантонный Асатулла и когда Архипу было уже 110 лет, зашел разговор о силе. Асатулла похвастался, а ему и говорят: «побори вот этого старичка». «Неравно, расшибу его», отвечает Асатулла. Архип говорит— «я уже отжил век, мне 110 лет—не беда, если и расшибешь».— Схватились. Асатулла три раза пробовал поднять и смять Архипа неудачно, а тот так хватил его на землю, что Асатулла едва встал и претендовал, что его не предупредили.

 Раз в зажоре застрял воз и лошадь не могла его вытащить; тогда Архип выпряг лошадь, связал оглобли вместе и вытащил воз.

 Шашка у него была отменная: потник, сложенный вдвое, на воде на плаву разрубала.

 Архип казался гораздо моложе своих лет, когда ему было уже больше 100 лет, незнавшие это давали ему 60 и 65 лет не более. Умер он со свежим, здоровым цветом лица, сохранив слух и зрение.

 Однажды киргизы отбили табун Хабарненского отряда и ранили казаков Салмина и Разшатаева. Архип, узнав об этом, тотчас бросился, 4-х киргиз убил, раненых отнял и возвратил табун. Даже такие строгие коменданты, как Исаев в Орске (в 40-х годах), еще помнивший Архипа, уважал Лябзиных. Окрестная орда трепетала его и он главным образом смирял ее, поэтому и начальство благоволило к нему.

 Росту он был выше среднего, но удивительно крепок и кряжист, плечист.

 Умер Архип в 1833 году и предсказал свою смерть заранее: «я умру», сказал он, «в прощеный день, в пятницу на второй неделе великого поста». Когда настал этот день, он встал до света и послал за священником, но никакой перемены в нем не было. Затем соборовался и все время был на ногах (первую и вторую неделю он говел, суток по двое ничего не ел и бросил курить трубку), исповедался, причастился и после полудня скончался. В продолжении своей жизни он каждогодно говел 2—-3 раза по большим постам; говорил мало.

 В Башкирии есть дорога, называемая «Архип-джул», цо которой он ездил рыбачить; дорога в страшных горах, смелой казалась и горным жителям. Верстах в шести есть речка, которая называется « Архиповой»—тут он косил.

 Могила его на старом кладбище, которое теперь почти незаметно и заваливается навозом.

 Сын одного чиновного башкирца, считавшийся батырем, рассказывал в присутствии Архипа о своих подвигах и силе. Архип выслушал, похвалил и говорит; «дозволь мне пожать, батырь, твою руку и тем поблагодарить тебя за рассказ». Тот, не зная кто он такой, подал ему руку, которую Архип так пожал, что из под ногтей брызнула кровь. После этого они оставались всегда приятелями.

 Архип Дмитрич любил угощать башкир и киргиз и всем оказывал хлебосольство. Всем, кто только прибегал к его советам, а равно и на сходах, он давал замечательные советы, которых не выдумать другим и в 2 века. Неправды он не переносил, также как напрасной жестокости и обиды. Комендант Михеев быль зверь, а не человек, жестоко обращался с людьми и запарывал до полусмерти. Однажды Архип подкараулил его, запрятал в мешок и отдул нагайкою, взяв честное слово, что он никому не скажет. На другой день Михеев угощал его и поставил полштофа вина. С тех пор Михеев стал мягче и снисходительнее и искал советов Архипа Дмитриевича.

 Однажды киргизы в большом числе напали на башкирского батыря Барангул Искакова и на совете решили убить его. Раздели его до нага и собирались зарезать, а он попросил их позволить ему помолиться по магометанскому закону и отправился на соседнюю гору. Одна из киргизских лошадей вырвалась и вбежала тоже на гору, оттуда не вдалеке, в ущелье, рыбачил Архип, который и увидал на горе лошадь с киргизским седлом, идущего за ней киргиза и Барангула, молящегося нагим на горе. Он тотчас догадался в чем дело, взял свой лук и одного за одним бил киргиз. Те пришли в недоумение и, приписывая это сверхъестественной силе, бросились бежать, а Архип поспешил к Барангулу. С этих пор они считались братьями и все табуны, более 500 голов лошадей, Барангул просил Архипа считать своими и брать любого коня, когда только ему вздумается.

Материалы по историко-статистическому описанию Оренбургского казачьего войска. Том 2. – Оренбург : Типо-литография Тургайского Обл. Правления, 1904. – 162 с. 

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Закладка Постоянная ссылка.

Добавить комментарий